Арнальдо
Автор: George
Во время дикого по ожесточённости сражения за Мулене у меня были простейшие обязанности — наносить на огромную рабочую карту местоположение наших и их войск. Вместе со мной занимался рисованием и другой бездельник, которому иного дела не нашлось — кубинец Арнальдо, офицер ВВС. После того, как в первую ночь драки мы позорно бежали с аэродрома (ух, как я несся!!, но это совсем другая история), летать у нас было нечему, и все пилоты были приставлены к делу — кто за пулемёт, кто к пушкам, кто в госпиталь санитаром. Так же поступили и с нами — моего напарника Юру Зарембу поставили, уж не помню, куда, а нашему милому Ванюше Поваркову по кличке «Пани Малгожата» вручили снайперский карабин, из которого он палил по врагу, страстно и томно вздыхая при виде полуобнажённых мужских торсов.
Мне же повезло — я засел в штабном бункере — подвал в глубоком тылу — метрах в пятиста от передовой. Правда, раз пять над нами погуляли танки, но когда шум становился невыносимым, кто-нибудь выбирался наружу, пугал танки гранатами, и те уезжали. Один даже сожгли по глупости — целый день после этого в нашем подвале было не продохнуть от гари. Ну, и раз десять пришлось поработать курьером — то бумажку куда-нибудь отнести, то карту передать, а то и на словах напомнить, что, мол, не забывают...
Так вот, мы с Арнальдо занимались рисованием. Раз пять в день карту меняли, любовались её девственной чистотой и снова раскрашивали фигурками, значками, полосками и кружками — если представить себе, что вся драка происходит в прямоугольнике длиной километров в семь, а шириной в три, на котором стоит куча беспорядочно разбросанных одноэтажных домиков, несколько больших зданий — склады, мэрия, казармы и всё это перерезано парой ручейков, холмиками и оврагами, то даже заядлый картограф не поймёт, как можно умудриться в течение двух недель каждый час наносить на карту более-менее точное положение сторон. Но начальство иногда подходило к нашей картине, глубокомысленно вглядывалось в эту абстрактную мазню, а потом отдавало приказ послать в квадрат X столько-то человек из квадрата Y, передав им гранатомёт из квадрата Z.
Арнальдо не похож на кубинца. Блондин, среднего роста, хорошо сложен. Отличительный признак — голубые глаза. Меня мужчины не прельщают, но глаза Арнальдо — нечто особенное. Их голубизны хватит на все океаны мира. Невероятно голубые глаза. И невероятно большие. Он и сам это знает. И смеётся над девчонками, падающими в обморок перед этими глазами. Поварков умолял познакомить с Арнальдо, да тот, на беду Сержа, к мужчинам тоже равнодушен.
Арнальдо равнодушен и к политике, ему плевать на войну, но он любит летать. Арнальдо храбр до безумия и всегда вызывается пойти вне очереди, когда надо послать кого-нибудь с донесением в отдалённый домик, окружённый противником.
Арнальдо не летает — служит в штабе. Раньше летал, пока не разбился на мотоцикле.
День этак на пятый драки, когда половина курьеров уже перебита, Арнальдо, по его же просьбе, перебрасывают с тёплого местечка у карты на связь. Раз десять в день он подмигивает мне своими голубыми глазами, берёт автомат и выходит на свет божий. И всегда возвращается — без единой царапины. Иногда мы выбираемся наружу и курим у полуобвалившейся стены.
А однажды глаза у Арнальдо — чёрные... Он бегал на спортплощадку... Что там происходит, все знают, но Арнальдо ходил туда впервые. После него туда с очередным донесением бегу я, а когда возвращаюсь, тихо сажусь рядом с ним, а он молча на меня смотрит.
...Их там было от полутысячи до тысячи человек — на небольшой спортивной площадке, как бы огороженной трибунами с двух сторон. Прямо за правой трибуной, если смотреть от моря, вырастал пологий холм, безлесный и легкодоступный. Тот, кто владел холмом, держал под контролем город. А чтобы овладеть холмом, надо было взять небольшой спортивный комплекс у его подножия — последнее наше укрепление. Под трибунами находились раздевалки и душевые, небольшие окна которых теперь были укреплены и превращены в амбразуры. Бетонные трибуны использовались в качестве то ли окопов, то ли брустверов.
«Они» методически расстреливали площадку из минометов, а потом поднимались на штурм. Иногда штурм был удачен, и им удавалось взять половину, а то и две трети комплекса. Тогда наши принимались расстреливать их из минометов, полевых орудий и пулеметов, а потом штурмовали и отбивали захваченное.
И я увидел эти сотни трупов, наваленных друг на друга, истерзанных огнем и осколками, с оторванными головами, руками, ногами, вывернутыми наизнанку животами, перемешанных так, что понять, кто там наш, а кто их было невозможно. От полутысячи до тысячи человек.
Через пару дней Арнальдо рассказывает, почему он ничего не боится: он знает день своей смерти, — день, месяц, год... Я посмеиваюсь: — Вот сейчас вылези на поверхность и постой полчасика на виду... Он возражает: — Меня не убьют, но вдруг я потеряю руки или ноги? Я снова смеюсь: — Или глаза? В ответ хохочет он: — Такого я действительно не переживу. Потом вдруг говорит, что, в принципе, что смерть, что полная инвалидность — это одно и то же, поэтому вряд ли ему что-то грозит. И выскакивает из бункера. Я сижу в растерянности. Через пару минут вваливается негр-кубинец с криком, что один из штабных спятил. Я выхожу. Арнальдо пляшет на улице, а вокруг визжат пули. Пока я раздумываю, как бы расхрабриться и подбежать к нему, он запрыгивает на разбитый грузовик и машет над головой своей оливковой рубашкой, как бы призывая по нему стрелять. Минут через десять медленно слезает, подходит ко мне, наклоняется и тихо говорит:
— Хорхе, я же говорил, что не умру.
Вечером он совершенно серьёзно рассказывает, что знает, кого и сколько из нас убьют завтра. И продолжает: — Только двоих.
Мне это не нравится, совсем не нравится. Я прошу Арнальдо заткнуться — такие шутки не к месту. Ухожу и пытаюсь заснуть где-то в уголке, между грязным вонючим негром и не менее грязным и вонючим белым.
А на следующий день шальная мина взрывается в соседнем дворе, и её осколок попадает в голову парню из охраны. Позже один из офицеров уходит на связь, и через полчаса сообщают, что пуля пробила ему горло.
Я подхожу к Арнальдо. Он говорит, что знал обо всём, но пытаться что-то изменить бесполезно, — если бы Арнальдо ушёл вместо погибшего связного, тот остался бы в бункере, снаряд попал бы прямо в крышу и обломком балки или кирпича убило бы только его... И Арнальдо пристально смотрит на меня своими голубыми глазами.
У Арнальдо удивительные голубые глаза. Их цвет видно даже в полумраке бункера, где мы, примостившись у задней стенки, курим последние сигареты (курение — это ритуал. Сначала Marlboro долго нюхается, затем долго не зажигается, а просто держится во рту, пока фильтр не станет размокать, и лишь потом сигарета благоговейно зажигается — нам выдали по пачке, а сколько продлится осада, даже Арнальдо не знает).
Несколько лет назад молоденький лейтенант-вертолётчик Арнальдо купил мотоцикл, на котором любил гонять по маленькому кубинскому городку. В один не самый удачный день мотоцикл перевернулся, и Арнальдо попал в реанимацию. Всё, что он видел в состоянии клинической смерти, не так уж интересно — пресловутые туннели, созерцание сверху собственного тела, яркий свет, огромные залы, где чего-то ждут массы людей — об этом писали часто и много. Но в одном из этих потусторонних залов к нему приблизился кто-то или что-то, о чём сохранилось впечатление только, как о столбе света. И это что-то попросило Арнальдо вернуться на Землю.
Тот не хотел — было крайне хорошо в этом огромном зале, в ожидании новых, ещё более приятных мест. Тогда «сияющий столб» обещал, что если Арнальдо вернётся, получит два необычных дара. На обмен он согласился и пришёл в сознание после шестичасовой операции.
С тех пор ему достаточно хоть немного сблизиться с человеком, чтобы узнать день его смерти. Иногда он знает это, просто прикоснувшись плечом к незнакомцу в автобусе, иногда надо провести вместе несколько дней. Больше, чем на десять лет вперёд видит редко, но видит. Людей, с которыми он сам не знаком, или, по меньшей мере, перед собой не видит воочию, «прочитать» не может. В периоды опасности — боевые вылеты, или в осаде — как сейчас, — видение обостряется.
Главное, с того дня он знает точный день и час своей собственной смерти, поэтому за себя он пока спокоен.
Я говорю: — Первый дар — знание дат смерти чужих людей. А второй? Знание своего дня?
— Нет, это всё ещё первый.
— А второй-то есть или ждёшь, когда его получишь?
Арнальдо улыбается. Огромные, завораживающие голубые глаза смотрят на меня. Он достаёт бумажник и протягивает фотографию — Арнальдо в день своей свадьбы, до катастрофы: симпатичный парень, только глаза тёмные, совершенно обычные, как у любого кубинца.
...
Насколько я знаю, сейчас Арнальдо работает начальником полиции одного крупного кубинского города, если, конечно, не сбежал в США.
Послесловие: Уже в девяностых годах я распрашивал врача. Явление описано в медицине, хотя и крайне редко встречается. Изменение пигментации глазного яблока может иметь место при серьезных нарушениях деятельности организма. Как правило, глаза приобретают яркий голубой цвет. Считается, что цвет их возвращается «к исходному» — ведь все мы при рождении голубоглазы, а потом глаза приобретают индивидуальный цвет. Так что чуда с Арнальдо не произошло. По меньшей мере, в отношении цвета глаз. Что касается другого — ничего не могу сказать. Если бы сам не видел всего этого, не поверил бы. Но это было.
Конец
наверх
|  |
|
